Пабачыў свет новы нумар часопіса “Маладосць” – другі ў гэтым годзе. Лютаўскае выданне асаблівае: на яго старонках маладосцеўцы шчыра віншуюць народнага паэта Беларусі Рыгора Іванавіча БАРАДУЛІНА з 75-годдзем. Дарэчы, у чытачоў ёсць магчымасць пабачыць унікальны архіўны фотаздымак Рыгора Барадуліна і Уладзіміра Караткевіча, а таксама далучыцца да віншаванняў дзядзькі Рыгора з Днём народзінаў з пажаданнямі моцнага здароўя, творчага плёну і доўгіх шчаслівых вясновых дзён наперадзе.

Часопіс традыцыйна адкрываецца рубрыкай “Упершыню ў “Маладосці”. Дэбютантка другога нумара, будучы журналіст, паэтка Наста ГРЫШЧУК (гэтае імя вядомае чытачу па ранейшай публікацыі ў “Дзеяслове”) у сваёй вершаванай нізцы спрабуе “навучыць анёлаў лятаць” – і, здаецца, у Насты вельмі хораша атрымліваецца! Відаць, таму, што ў яе самой за спінай крылы – як у кожнага натхнёнага паэта.

Будучая прафесія маладога празаіка Дар’і МАКСІМАВАЙ (Даша вучыцца на факультэце філасофіі і сацыяльных навук БДУ), несумненна, паўплывала на глыбакадумнасць і канцэптуальнасць яе невялікіх па аб’ёме, але дастаткова змястоўных твораў “Слухач” і “Бессань”. Аўтарка таксама друкуецца ўпершыню.

Андрэй СУЗІНЬ, які дэбютаваў у выданні ў снежні 2007 года, сёлета працягвае знаёміць аматараў найноўшай плыні паэзіі са сваімі лепшымі вершамі – цяпер ужо на старонках рубрыкі “Мы – маладыя”, што прадстаўляе творчасць хоць маладых, але ўжо вядомых пісьменнікаў – з так званага “пакалення дваццацігадовых” – найбольш актыўнага на цяперашнім этапе развіцця нашай літаратуры. Андрэй – пастаянны аўтар “Маладосці”, сталы ўдзельнік і прызёр мінскага “Фестывалю аднаго верша” (што праводзіцца кожны год суполкай “ЛІТО.Беларусь”, у прыватнасці яе кіраўніком, пісьменнікам Георгіем Барташам), не спыняецца на сваіх творчых дасягненнях. Паэт распавядае ў сваёй новай публікацыі пра “Горад”: менавіта урбаністыка сталася адной з асноўных тэмаў Андрэя Сузіня.

Паэтычная частка другога нумара прываблівае як тэматычнай, так і жанравай разнастайнасцю. Вершы прадстаўніка старэйшага літаратурнага пакалення Віктара БУБНАВА, выкананыя ў класічнай манеры, не менш цікавыя за верлібры маладой перспектыўнай аўтаркі Кацярыны МАКАРЭВІЧ. Назва твора маладога паэта і літаратуразнаўцы Алеся ДУБРОЎСКАГА-САРОЧАНКАВА – “Новае неба” – суадносіцца з назвай паэмы Якуба Коласа “Новая зямля”. У чым сэнс такога суаднясення? Для многіх чытачоў “Новая зямля” – “энцыклапедыя сялянскага жыцця”. Але хочацца звярнуць увагу на тое, што назва выбітнага коласаўскага твора мае таксама глыбока філасофскі сэнс, калі згадаць радкі з Бібліі (якія былі ўзятыя спадаром Алесем у якасці першага эпіграфа да ягонай уласнай паэмы): “І ўбачыў я новае неба і новую зямлю…” Аўтар прызнаецца: “Гэтую паэму можна ўспрымаць як разважанне паміж радкоў “Новай зямлі”.

Падзея другога нумара “Маладосці” – публікацыя аповесці Сержа МІНСКЕВІЧА “РОК@НАТ”. Пісьменнік акрэслівае жанр свайго твора як “фэнтэзі + +”, а крытык, прачытаўшы “РОК@НАТ”, смела дапоўніць гэтае азначэнне выразам “беларускі блокбастэр”. Сапраўды, у аповесці можна знайсці ўсё: займальны прыгодніцкі сюжэт з элементамі дэтэктыву, дзе казачныя персанажы дзейнічаюць нароўні са звычайнымі людзьмі, гісторыю загадкавага касмічнага карабля, супрацьстаянне Дабра і Зла, бойкі, перастрэлкі, пераследаванні і, канечне ж, сапраўднае вялікае каханне (шкада толькі, што няшчаснае, але адкрыты фінал твора пакідае надзею на лепшае).

Дарэчы, разам з аповесцю Сержа Мінскевіча ў “Маладосць” вяртаецца часопіс у часопісе “Фантаст”: рыхтуецца чацвёрты, красавіцкі нумар, які цалкам будзе прысвечаны адпаведнай тэматыцы: фантастыка, фэнтэзі, містыка, міфалогія, касмічныя даследаванні і нанатэхналогіі – усё самае актуальнае на старонках маладзёжнага літаратурнага часопіса.

Аднак “Маладосць” не забываецца на публіцыстыку і краязнаўства. У лютаўскім нумары – артыкулы Ягора Вітчанкі (аповед пра таленты на Валожыншчыне), Дар’і Шоцік (інтэрв’ю з паэтам Уладзімірам Мазго), Дар’і Гуштын (маладосцеўскі дыскус-клуб), Ірыны Клімковіч (матэрыял пра мінскі каледж гандлю), Кастуся Ладуцькі (своеасаблівы летапіс жыцця і дзейнасці знакамітага астранома родам з Беларусі Гаўрылу Ціхава). Часопіс працягвае публікацыю краязнаўчага даведніка “Літаратурныя мясціны Беларусі”.

Другі нумар “Маладосці” адзначае юбілей народнага паэта таксама і рэцэнзіяй Міколы МІРШЧЫНЫ на кнігу “Паслаў бы табе душу…” – ліставанне Рыгора Барадуліна з мамай, Акулінай Андрэеўнай. Чытачы могуць азнаёміцца з вытрымкамі з пісьмаў, прачуць і зразумець шчымлівыя, пяшчотныя, кранальныя радкі гутаркі маці з сынам.

“Маладосць” як адно са старэйшых літаратурна-мастацкіх выданняў для моладзі (дзесяцігоддзі таму лепшыя творы Рыгора Барадуліна, Уладзіміра Караткевіча і многіх іншых друкаваліся менавіта на яго старонках) па-ранейшаму адкрывае новыя імёны, але не забываецца на традыцыі. Эксперымент і класіка – побач.

Юлія АЛЯКСАНДРАВА

Што было першасным чарка ці шкварка? У чым квінтэсенцыя розуму? Над гэтымі ды іншымі пытаннямі разважалі філосафы на юбілеі часопіса “ТОПАС” у галерэі “Ў” 23-га студзеня.

Філосафы ўсіх узростаў сабраліся сёлета, каб пазаакадэмічна і з добрым настроем сустрэць юбілей філасофска-культуралагічнага, акадэмічнага часопіса “Топас”.

Часопіс быў створаны дзесяць гадоў таму намаганнямі маладых беларускіх філосафаў. Публікацыі ў ім выходзяць на еўрапейскіх мовах тры разы на год, а за час існавання “Топаса” выйшла 22 нумары.

Пра утварэнне “Топаса” распавядае галоўны рэдактар Таццяна Шчытцова:

– Заснавальнікі часопісу — выкладчыкі з розных ВНУ. Часопіс ствараўся як пляцоўка, якая дазволіла б аб’яднацца, прыняць да ўвагі працы іншых. На сёння ў Беларусі ёсць праблема дэфіцыту ўвагі, людзі не чытаюць адзін аднаго. Таму ад пачатку мэта часопіса — фарміраванне супольнасці, дзе б людзі пачалі кантактаваць між сабой, абмяркоўваць тэксты, пісаць рэцэнзіі.

Сёння “Топас” утрымлівае плюралізм меркаванняў і канцэпцый.

Таццяна Шчытцова:

– На сённяшні момант у часопісе можна знайсці розныя напрамкі і меркаванні, ён ўяўляе сабой пляцоўку для абмеркавання стратэгій, метадалогіі, з акцэнтам на актуальную філасофію.

Гасцей юбілею сустракала рэдакцыйная калегія ў складзе Андрэя Горных, Андрэя Лаўрухіна, Альміры Усманавай, Вольгі Шпарага і Таццяны Шчытцовай.

Вечарына крочыла праз размовы, віншаванні і пажаданні “Топасу”.

Андрэй Горных:

– Гэты часопіс даў нам магчымасць цягам дзесяці гадоў публікавацца, аўтарам знаходзіць сваю пляцоўку, чытачам — знаходзіць аўтараў.

Філасофскім развагам спрыяла музыка ад “Маркуц-бэнд”.

Рэдкалегія часопіса падрыхтавала сюрпрыз для наведвальнікаў — філасофскую віктарыну ад Вольгі Шпарага і аўкцыён ад харызматычнага Андрэя Лаўрухіна на прызы “Топаса”.

Маечка з эмблемай часопіса і чорная скрыня з квінтэсенцыяй розуму хутка адышлі ў рукі прыхільнікаў “Топаса” цягам эмацыйных таргоў.

Вольга Шпарага

Андрэй Лаўрухін, аўкцыён

Свае меркаванні пра часопіс і філасофію на вечарыне мог выказаць кожны ахвочы.

Філосаф, літаратар Ігар Бабкоў:

– Часопісы так доўга не жывуць. У Мінску ў 90-я філасофскіх часопісаў было многа. Яны загараліся і хутка згасалі, нібы запалкі. Калі яны згасаюць, становіцца сумна і самотна. Вельмі добра, што ў гэтыя часы, калі сумна і самотна, заўсёды ёсць “Топас”.

На базе часопіса арганізоўваюцца конкурсы навукова-даследчыцкіх прац сярод беларускіх студэнтаў і выпускнікоў беларускіх ВНУ. Так напрыканцы мінулага года пераможцам чарговага конкурсу стаў выпускнік БДУ Андрэй Камароўскі.

Вечарына скончылася невялікім фуршэтам, падчас якога можна было паглыбіцца ў развагі ды размовы з філосафамі і аналітыкамі.

Мартын Ветра
Буздьма Беларусами!

Лишь в качестве шутки хочу предположить, почему роман Мартиновича запретили к продаже в Беларуси (если это правда). Дело в том, что один из героев романа, всесильный министр МГБ Николай Муравьёв списан, по признанию автора, с образа ещё одного Муравьёва, виленского генерал-губернатора, подавившего в своё время восстание 1863-64 гг. под руководством Калиновского. А если учесть, что тот Муравьёв, «исторический», был назначен в западные губернии российской имперской администрацией, то становится понятен и образ романного Муравьёва: он «министр, назначающий президентов», «родился в Москве», согласно тексту романа, это явная аллюзия на Россию, которая сейчас примерно такую же роль в Беларуси и играет, вмешиваясь в политику «президента». Вот вам и причина запрета романа: в нём не отражены добрососедские отношения двух стран.

Связь романа с российским контекстом, кстати, не случайна (даже сам автор об этом говорит, делая отсылку к российской культуре, словесность которой он хотел позаимствовать, создавая роман). В соседней России жанр антиутопии получил широкое распространение в последние годы, по нескольким причинам. В статье Александра Чанцева «Фабрика антиутопий: Дистопический дискурс в российской литературе середины 2000-х» перечисляются эти причины:
1) существующая в России ситуация утвердилась надолго и имеет явную тенденцию лишь ухудшаться в будущем
2) людей не покидает ощущение отчуждения от участия в истории
3) рессентимент и царящеее в обществе ощущение потерянности в нынешней политической ситуации
4) потребность читающих кругов российского общества в своего рода фантазматическом катастрофизме.

Но как говорится дальше в статье Чанцева, антиутопия в России имеет свою специфику: в ней нет «намека на «светлое будущее», на то, каким оно могло или должно было быть». Это же можно заметить и в романе Мартиновича: в нём есть критика настоящего, но нет никакой модели будущего, показано только остановившееся белорусское время. Сам автор назвал свой роман «reality -антиутопией», намекая на то, что всё самое страшное в нашей с вами реальности уже произошло. Но это лукавство, автор описывает настоящее не потому, что в нём уже сбылись все ужасные тоталитарные прогнозы, а потому, что кроме описания настоящего, в котором он расставил акценты определённым образом, ему предложить нечего, никакой внятной идеи будущего нет, и не только у него, но и у общества.

Ещё одна специфическая черта беларусской антиутопии заключается в том, что она подчёркнуто обращена в прошлое, даже в технологическом смысле (в кабинете следователя, допрашивавшего писателя Невинского – старый компьютер с плохим монитором). Все следственные действия МГБ против писателя Невинского осуществляются дедовскими приёмами: слежка, подслушивание и так далее, минимум технологий. Единственные приметы современности в романе связаны с глобализацией (автор гуляет по «Маркс энд Спенсер стрит» – в названии улицы обыгрывается название сети европейских магазинов и старое, коммунистическое название минской улицы, на которой сейчас расположены «бутики») и с перечислением марки машин, используемых героями. Кроме этого, автор иногда боится пользоваться «Интернетом» – ещё одним элементом современности.

Такова и правда самой белорусской реальности, в которой новые технологии и потребительские практики никак не победят косную политическую систему, основанную на репрессивных методах, в основе которых не столько прямое физическое насилие, хотя и оно есть, сколько другой приём. Он заключается в том, что в Беларуси воссоздаётся раз за разом удушающая и разлагающая силы и душевные устремления людей атмосфера, наличие которой оправдывается страхом не столько перед властью, сколько перед переменами вообще. И даже те, кто должен отдавать себе отчёт в происходящем, интеллектуалы, как, например, герой романа, писатель Невинский, не могут найти в себе силы поставить точный диагноз обществу, сводя всё лишь к перечислению эмоциональных впечатлений.

На обложке романа написано о том, кем является автор: «доктор истории искусств, лектор Европейского гуманитарного университета в Вильнюсе, активно публикуется в литературных журналах, сборниках…». То есть, автор является не просто обычным интеллектуалом, потому что «пишет», но ещё и «критическим интеллектуалом», потому что изучает, анализирует, препарирует действительность. Осмелюсь предположить, что герой романа, писатель Невинский является собирательным образом некой (какой именно -?) прослойки белорусских интеллектуалов, и в романе говорится о том, как эти интеллектуалы представляют действительность, а также о том, как выстраиваются отношения власти и интеллектуалов.

Уровень анализа действительности в романе не выдерживает никакой критики. Всё, происходящее в стране (а мы будем думать, что это Беларусь, хотя автор периодически открещивается от всяких аналогий), сводится к тому, что вынесено в названии – к «паранойе». Причины этой паранойи в романе сведены, по сути, к страху перед властью. На самом деле причины этого страха гораздо глубже, но они в романе никак не прописаны, о них можно только догадываться. Например, писатель Невинский специфически заинтересован в том, чтобы в стране была распространена «паранойя», потому что именно она является основным источником вдохновения для творчества, и книги автора об этом переводят на Западе, правда, перевирая название. Иными словами, Невинского полностью понимают и принимают только «здесь», не «там». Параноидальное общество заинтересовано в паранойе, оно без этого страха жить уже не может, изменения пугают.

Страх стать никем, в случае гипотетических изменений, например, «вхождения в Европу», является одним из типичных белорусских страхов. «Европа» в романе присутствует в качестве «места», где Невинский случайно обнаруживает свою книгу, в одном из аэропортов, и удивляется тому, что вот она, лежит, и всё, это “эффект” только для Невинского, но не для тех, кто в аэропорту находится. Невинский начинает убеждать продавца книги в том, что является её автором, знакомит с собой “Европу”. Вот ещё один узнаваемый смысл: «мы не нужны Европе», как часто можно услышать в Беларуси.

Можно перечислять и дальше то, как в романе раскрываются и описываются местные «страхи», но складывается впечатление: автор романа «Паранойя» не столько борется с паранойей, сколько её воспроизводит, что показывает, в свою очередь, состояние нашего коллективного «тоталитарного» бессознательного, не подвергшегося ещё качественному анализу в каком-либо художественном произведении. Такой анализ кода-то лежал в основе появления жанра антиутопии. Но если книги Оруэлла и Хаксли были «психоаналитическими» по отношению к обществу, то книга Мартиновича – «бессознательна». Именно поэтому фамилию главного героя романа, Невинского, надо понимать буквально – он действительно обладает интеллектуальной невинностью, потому что не может понять толком то, что происходит.

В антиутопии всегда каким-то образом обыгрываются отношения с властью и эротическая линия. Писатель Невинский полюбил Елизавету Супранович, любовницу министра МГБ Муравьёва, самого страшного человека в стране. Но потом оказывается, что Муравьёв с ней вовсе «не спал», а Лиза всего лишь слушала то, как Муравьёв играл на рояле произведения классиков. Как пишет Борис Ланин, анализируя антиутопию как жанр: «Одна из традиционных схем русского романа – слабый, колеблющийся мужчина, и сильная волевая женщина, стремящаяся силой своего чувства возродить его жизненную активность- забавно трансформируется. Между ними появляется третий – государство, гермафродитски безлюбое и любвеобильное одновременно… Оно любит себя самое, но паразитически усваивает и каждого из своих граждан, вызывая в них состояние экстаза уже самим зрелищем власти… Состояние экстатической влюблённости в государство, в вождя, становится субстантой нормальной, естественной любви…».

В романе Мартиновича схема Ланина дополняется белорусской нотой, эротическая линия не является отношениями между людьми, это секс между властью и интеллектуалами. Многим не понравились эротические сцены в романе, и это понятно: это ведь не секс в обычном понимании слова, это описание «позиций» другого рода. В романе Невинский приходит к выводу о том, что Лиза спала с ним, Невинским, потому, что таким образом она «продолжала отношения» с Муравьёвым, не вступавшим с Лизой в половую связь, хотя Лиза любила страстно Муравьева. Именно поэтому Лиза начинает встречаться с «писателем».

Лиза – это общество, зачарованное властью, но власть не любит общество, а потому общество обращается за помощью к интеллектуалам, но те ничего предложить не могут, кроме «секса» и «разговоров во время него» (средняя часть книги, самая скучная), в отличие от власти, которая может предложить всё (у Лизы есть квартиры, машины, подаренные Муравьёвым). Такова схема белорусской антиутопии, рассказа об «отверженных интеллектуалах». Так становится понятным и воображаемое преступление Невинского (он в романе якобы убивает Лизу, то есть интеллектуал «отвергает» отвергшее его общество, но продолжает его «любить»).

Образ Муравьёва в романе – это образ «просвещённого» диктатора, иногда он посещает филармонию, знает языки и так далее. Некоторые критики романа удивились такому изображению власти, задав вопрос о том, не является ли образ «просвещённого» Муравьёва воплощением авторитарных ожиданий местных интеллектуалов. На мой взгляд, речь идёт не об авторитаризме, а о более «тонкой» вещи: в романе выражено некое недоумение интеллектуалов по поводу того, что власть может быть такой «малокультурной», какой она сейчас и является. Стоит власти стать покультурнее, так глядишь, всё и изменится. Невинский в романе зачарован властью, возможно, он её «хочет» (возможно, так нелепо описана мечта о власти нарождающегося среднего класса в Беларуси, к которому принадлежит по ряду параметров Мартинович).

Язык романа ужасен. О причинах когда-то сказал в своём эссе Оруэлл, когда рассуждал о том, что деградация языка связана с экономическими и политическими причинами больше, чем с действиями какого-либо одного писателя, но при этом писатели часто помогают языку деградировать. Так и роман Мартиновича, написанный на вульгарном языке постсоветской массовой культуры, в котором есть «красивости», «английские слова» и «псевдоинтеллектуальные размышления». Постсоветский масскульт, как мне кажется, отличается от западной массовой культуры по ряду параметров. В западной культуре существуют механизмы перетекания идей и смыслов из «элитарной» культуры в «массовую», при этом сама массовая культура, в которой эксплуатируется «коллективное бессознательное», никогда к нему не сводится абсолютно. А постсоветская массовая культура представляет собой сплошное «коллективное бессознательное», к которому не прививаются смыслы из элитарной культуры, хотя бы потому, что она сама находится в состоянии полураспада, да и механизмы трансляции нарушены.

Язык романа Мартиновича – это постсоветский новояз, в котором представлено напрямую «коллективное бессознательное», почти не подвергшееся обработке, но «дополненное» для приличия некими «умностями» и мелодраматической интонацией, которая должна заменить хорошую интонацию самостоятельного и умного текста. В антиутопических романах часто бывает много иронии. В романе Мартиновича та ирония, которая должны была быть обращена к обществу и ситуации, оказалась обращённой к самому роману, и он стал, к сожалению, во многом самопародией. Это произошло потому, что автор не смог дистанцироваться от реальности настолько, чтобы её понять.

В «Паранойе» все ищут то, чего там нет. Все ожидают хорошей и точной книги. Потому пока читают «Паранойю», своего рода «потребительскую версию» антиутопии, в которой вместо тонкого анализа ситуации представлены бренды, в виде «диктатуры» и «паранойи». В какой-то степени «Паранойя» является и «постколониальным» романом: образы России сочетаются с «краявідами» Минска,в нём есть претензия на то, чтобы сформулировать местную “идею”, которая не будет уже “периферийной”, но пока что во многом такой является. “Периферийность” романа заключается, кстати, не в том, что он в чём-то повторяет российские антиутопические романы последних лет, а в том, что он беспомощен по отношению к обществу и к тому, что в нём происходит, это периферийность по отношению к критической мысли.

lj-user iten

***
Неделю назад в рамках фестиваля актуального украинского искусства “Пералаз” состоялся третий белорусско-украинский слэм, что дает нам хороший повод напомнить себе, что же представляет собой это взрывоопасное явление.

Что Это Такое?
***

Слэм в литературе – это ровно то же, что рок’н’ролл музыке: сфера, где исполняемые на сцены произведения должны вызывать у публики не замирание сердец, но буйство чувств, и где артисты не растворяются в исполняемых произведениях, но самоутверждаются посредством них, выставляя напоказ свою акцентированную индивидуальность.

Слэм – это попытка доказать, что поэзия может быть не только интравертной девственной недотрогой, вызывающей умиление своим тихим обаянием, но и кричащей, рычащей, исходящей слюной эпилептической субстанцией, заставляющей с восторженным ужасом наблюдать за каждым ее движением.

И слэм, в конце концов, – это попытка показать, что в эпоху доминирования материальных ценностей, девальвации духовности и коммерциализации искусства, поэзии, рискующей угодить в черную дыру небытия [или неприсутствия в медиапространстве], как воздух нужна армия агрессивных, решительных и резких адептов, которые могут способствовать тому, чтобы ее голос можно было расслышать сквозь толщу информационного шума.

Ну, а если без пафоса и серьезно, то слэм – это соревновательная форма поэтического выступления, которая состоит из нескольких [как правило, двух] туров, после каждого из которых путем прямого голосования произвольно выбираемый ведущим квинтет зрителей [а иногда и постоянный состав членов жюри] выставляет участникам баллы за артистизм и содержание выступления.

Историческая Справка
***
Слэм, что весьма неудивительно, зародился в США [если чуть точнее - в чикагских клубах и барах] в 1984 году, после чего перекочевал в абсолютное большинство стран нашего континента, ну а затем проследовал по траектории, по которой в восточнославянкий мир приходят практически все культурные явления Западной Европы и Америки: Москва/Питер-Киев-Минск. В России главным идеологом слэма являлся писатель и критик Вячеслав Курицын, в Украине его продвижением занимались арт-критик Анатолий Ульянов и журнал культурного сопротивления “Шо”, ну а за существование слэма в Беларуси мы должны благодарить поэта Андрея Хадановича, который поспособствовал его появлению здесь, и литературного критика Маргариту Алешкевич, которая в последнее время активно занимается его развитием.

Первый белорусский слэм на призы журнала “Шо” состоялся 1 августа 2008 года в рамках фестиваля “Порядок слов” и с тех пора стал регулярным событием литературной жизни страны: сейчас едва ли не каждое значимое культурное мероприятие, лояльное к нетрадиционным творческим формам, включает в свою программу поэтический слэм. Сей дивный экшн имел место на двух самых крупных фестивалях современных искусств этого года – “Фан Хаус” и “Дах” – и, например, украсил собой презентацию календаря белорусских писателей “Конец слов”.

Белорусский контекст
***
Несмотря на то, что устроители слэмов перед выступлениями уже даже на электронную почту высылают участникам призывы разрисовывать тела, бесноваться и купаться в кефире, пока эти поэтические шоу проходят здесь в весьма спокойной атмосфере.

Впрочем, это вина как участников, так и зрителей, которые, будучи вовлеченными в процесс и наделенными возможностью катализировать эмоциональные взрывы в атмосфере, все же не проявляют готовности адекватно воспринимать экстатический экшн, а тем более способствовать его появлению. Белорусские зрители на слэмах все еще ведут себя как посетители филармонии, смеющие реагировать аплодисментами только после завершения выступления, в то время как вести себя им стоило бы скорее как на фестивале Вудсток, криками, завываниями и улюлюканьями провоцируя, поощряя и линчуя артистов.

Дело здесь еще и в атмосфере места, выбор коего в немалой мере решает, какой контингент привлечет мероприятие, ибо вполне ясно, что в музей, который для слэма есть абсурд даже на уровне интерьера [а "Купаловский" слэм проводился именно в музее классика, статуя которого с хмурым видом наблюдала за происходящим], и в клуб придет далеко не идентичная публика. Наиболее же адекватным местом для такого рода мероприятий, как нам кажется, является вместительное кафе [в идеале - арт-кафе], наподобие “Яблока”, где проходила этой весной “Битва Поэтов”, которое как нельзя лучше подходит для фланирования мальчиков в конверсах и девочек в лодочках, разбавляющих своей свежестью проспиртованную затхлость музейных литтусовок.

***

Прогноз: Судя по всему, у слэма есть хорошие перспективы еще более утвердиться в нашем литературном контексте уже хотя бы потому поэзия у нас, как ни странно, имеет приоритет популярности в сравнении с прозой, а слэм в настоящий момент является самой модной формой репрезентации стихов и, например, весьма важной формой культурной коммуникации с Украиной. К тому же, такая форма способна привлечь внимание молодой публики к литературному процессу и помочь ему выйти из состояния закупоренной самоизоляции.

***
Виктор Жибуль: Слэм – это синтез поэзии, театра и игры.

***

***
Для того, чтобы поговорить о сем прекрасном явлении, мы встретились с поэтом-авангардистом, победителем “Первого Белорусского” и “Купаловского” слэмов, капитаном нашей сборной на предпоследнем белорусско-украинском поэтическом сражении, Виктором Жибулем.

– В России и Украине слэм проводится уже сравнительно давно, а в Беларуси появился весьма недавно. Стоит ли его воспринимать как значительное культурное явление для этой страны?

– Насколько я помню, что-то подобное слэму готовилось у нас в 1999 году, но слово “слэм” тогда не звучало. Клуб “4 апельсина” собирался провести поэтический турнир, который по многим приметам соответствовал формату слэма [выставлять оценки участникам, например, должны были зрители]. Но тогда эту возможность упустили и турнир, к сожалению, не состоялся.

Я считаю, что слэм в Беларуси должен проводиться, но здесь нужно расставить акценты: он у нас будет, но будет иметь белорусскую специфику. Например, украинский литератор и журналист Анатолий Ульянов, написавший книжку про слэм, которую я получил как приз за победу в первом турнире, придает слэму революционную роль в современной украинской литературе и считает, что слэм – это то, что выведет украинскую литературу на мировой уровень, и без него украинская литература будет стоять на месте. Я в отношении Беларуси не придерживаюсь такого мнения и слэм не абсолютизирую: он будет у нас проходить, но нечасто, и будет одним из многочисленных проявлений литературы и культуры как таковой.

– По-вашему, слэм – это поэзия или антипоэзия и авангардный китч?

– Некоторые связывают слэм с рэп-культурой, но я бы так непосредственно их связывать не стал. Для меня слэм – это синтез поэзии, театра и игры. Причем игры такого спортивного толка, поскольку все же идет соревнование. Чтение стихов на слэме для меня – это своеобразный эксперимент, в рамках которого исполнение каждого стихотворения можно превратить в некий минимоноспектакль. Можно, например, прочитать стихотворение с листа, а можно совместить чтение с танцем или каким-то сценическим действием, мимикой и жестикуляцией. В общем, пустить в ход все дополнительные средства.

– Слэм – это полный микс выразительных средств и ярчайшее проявление культуры постмодерна. Каковы его преимущества по сравнению со стандартным чтением стихов?

– Здесь происходит живое действие. На стандартном литературном вечере выходит поэт и читает стихи, причем читать их может полчаса. И хорошо, если читает артистично, с выражением. А если он невнятно бормочет себе под нос, уставая от собственного бормотания? В слэме же нужно уложиться в три минуты, поскольку если выйдешь за эти рамки, получишь штрафные баллы. Таким образом, действо захватывает и исполнителей и публику: в нем есть азарт, драйв.

Я, например, вспоминаю, как попал как-то раз на вечер одного творческого объединения, где каждый поэт читал стихи полчаса, а то и час. Все затянулось до 11 вечера, и когда в это время поэт вышел и начал спокойно и неторопливо читать свои стихи, в первых рядах послышался храп. На слэме такого никогда не произойдет: зрители напряженно следят за процессом и являются полноправными участниками действа, поскольку сами выставляют баллы.

– В общем, все демократично и круто?

– Да, я думаю. Но бывая на слэме в качестве зрителя или члена жюри, иногда ловлю себя на мысли, что некоторые из понравившихся мне поэтов у остальной публики восторга совсем не вызывают, и наоборот. Иногда кажется, что кого-то незаслуженно засудили. Но я не считаю, что из-за этого нужно как-то менять правила слэма. Наверное, тот факт, что в нём действуют правила азартной игры, придают слэму большей пикантности и большего выплеска адреналина как у исполнителей, так и у публики.

Дмитрий Киселев

Фотографии с места события

Фотографии Юлия Попова